Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Насолили, должно, эти бояре ему.

— Был пересол, это правда. Бегал он однова от службы; в нетях был, это еще смолоду, когда только женился: с год эдак пожил с женой, ребеночка прижил с ею, дочку, а тут вести пришли, чтоб все дети боярские в поход снаряжались. Братья-то ево в естях объявились, а он в нетях, на низы, на Волгу сошел. Долго ли, коротко ли нетовал, а об молодой жене не забывал, все тянуло его повидать ее и с дочкой. Вот однова он и нагрянь в свою вотчину, да ночью, чтоб никто из холоней не видал да воеводе не донес. Приходит. Дело было летом. Так да эдак, пробрался он к своему двору, прополз садком к светелке, где жила его жена. Коли слышит, под ракитовым кустом что-то шушукает. Он по-за кустом, словно еж, пробрался да и слушает… «Настенька, — говорит, — разлапушка, а что, — говорит, — коли твой постылый из нетей воротится?» — «Не знаю, — говорит она, — соколик мой, что и будет со мной: останется одно, — говорит, — со крутого бережочка да в Оку реку». — «Что ты! — говорит он. — Не моги и думать об этом! Мы, — говорит, — лучше сделаем его в нетях на веки вечные». — «Как же это? — говорит она. — А коли придет?» — «Тут-то мы ему нетей и поднесем: так на тот свет в нетях и уйдет». А он все слышит. «А, — говорит, — змея подколодная! Так я же вас в нетях сделаю, а сам останусь в естях». Да тут же и положил их на месте. Его бросил под кустом, а у нее голову отрубил и унес с собой.

— С кем же это она, подлая, снюхалась?

— С его ж воеводой, с Мышецким князем.

— Поделом им.

— Поделом! Эх ты рыбин сын! А сам нетто не нюхал чужих жен?

— Нюхать нюхал, да не попался.

— То-то! А попадись-ка…

— Да полно спорить, дядя Серега, сказывай дальше… Ну, отсек ей голову?

— Отсек голову да и приносит к своим молодцам, на Волгу. «Смотри, — говорит, — братцы, какова у меня женушка красавица! Соскучился по ее красоте, да вот, — говорит, — и принес с собою». А она, сказывают, точно была красавица. Вот он велел молодцам заострить палю осинову, взоткнул на палю голову женину да и говорит: «Плюйте, братцы, атаманской жене в мертвые очи». Как сказал, так и сделали молодцы: каждый подходил к мертвой голове и плевал ей в лицо, а иной, горяченький, так и пощечину давал покойнице. Натешившись такою забавочкою вдоволь, и ну лютовать Спиря! Уж и лютовал же! Лет пятнадцать — шестнадцать ни проходу, ни проезду не было по всему низовью, а особливо доставалось боярам да воеводам. А голову женину не оставил на пале, а взоткнул ее на таманской лодке, на мачту: так с жениной головой и лютовал по Волге. Я сам эту голову видел…

— Что ты, дядя! Как!

— Костяк один белел на мачте: мясо-ту и глаза и всё черви съели, а волосы ветром разнесло, и остался только голый череп да челюсти с белыми зубами… В ту пору у нас с ним бой был на воде, на Волге. Уж и чёсу же он нам задал! Всех перебил, что было у нас Стрельцов, да перетопил, и воеводу Беклемишева на мачте под жениной головой повесил. Меня в ту пору Бог спас, доплыл до берега, да из-за кустов уж, из-за верболозу, и видел, как воеводу вешали.

— А что после с им, с этим Бешеным Спирей, было?

— А было то, что никому не дай Бог… Гулял он эдак десятка полутора годков по Волге, перегубил душ христианских несосметимое число, да и говорит однова молодцам: «Скучно мне, братцы, без жены… Вон женушка моя высоко живет, не достать ее, а вдовцом мне стало тошно жить: либо жену добыть, либо в Ерусалим итить, либо в Соловки посхимиться; а то так мне жить опостылело, — говорит, — и кровь-де христианская не радует». — «Ладно, — говорят молодцы, — исполать тебе, батюшка атаманушка, Спиридон Иванович: умел нас в люди вывести, нарядить в зипуны да кафтаны цветные, сослужим и мы тебе службу, добудем полюбовницу, да такую, чтобы краше ее на Руси не было». И махнули в верховые города, благо все низовье облупили дочиста и всех баб и девок и дочерей воеводских перебрали. Долго ли, коротко ли рыскали они по верховым городам, коли приезжают в стан и привозят атаману такую красавицу, какой и в сказках не бывало, боярскую дочь из-под Мурома. Как увидал атаман ее, так и задрожал: словно то была его жена покойница, только еще краше. Жаль ему стало бедной, в первый раз пожалел душу христианскую и говорит: «Жаль мне тебя, красавица боярская дочь, я хочу-де воротить тебя к отцу-матери: кто-де будут твои отец, матушка, какого-де ты роду-племени?» — «У меня, — говорит девица, а сама плачет, — у меня нет ни батюшки, нет ни матушки: я-де кругла сирота». — «А кто были, — говорит он, — твои родители и откедова ты родом?» — «Я, — говорит она, — из-под Мурома, из роду Хилковых…» Атаман так и вскочил, как обожженный. «Хилковых!» — «Да, — говорит, — Хилковых». — «А которого Хилкова?» — «Спиридон Иваныча», — говорит она. «Так ты Оленушка?» говорит, а сам весь дрожит. «Оленушка», — говорит она и сама руки ломает. «Так вон, — говорит, — посмотри на мачту, — а на самом лица нет, — смотри, что-де видишь?» Девица взглянула вверх, да так и помертвела. «Это, — говорит он, — твоя матушка родима — это я-де убил ее и голову взял с собой, по Писанию: «Бог-де соединил, человек да не разлучает». Девица молчит — чуть жива. «А знаешь, — говорит он, — Оленушка, кто я тебе довожусь?» Она молчит, только дрожит, что осиновый лист. «Я, — говорит он, — твой родитель, Спиридон Иванов, сын Хилков, а ныне воровской атаман Спиря Бешеный, хотел взять тебя, дочь свою родную, себе в полюбовницы. Да как схватит себя за волосы, да как захохочет!.. А она-то, уж и Бог знает, что с ней сделалось, как глянет на мачту-ту, на материну голову, да на отца, как тот, с горя должно, сбесился, да перекрестилась, да со всего размаху в Волгу…

— Что ты! Ах, бедная сиротка! Ну и что ж?

— Только пузыри пошли…

— И не пымали?

— Где пымать!

— Ну а он?

— Он хотел было туда ж за дочкой, да молодцы не пустили, связали… А там, как пришел в себя, достал с мачты женину голову и был таков!

— Как? Пропал?

— Пропал без вести. Одни